В избе послышались вздохи. Тем не менее, дверь открывалась. Ямщики начинали понемногу выходить.

- Спаси господи! - прошептал кто-то, и чей-то другой голос прибавил резко:

- Сами тоже стынем... Зима не пройдет, чтобы на ближних станках не застыл человек, а то двое. Перегон у нас лютый!

- Третий год - Федька в этом же лесу застыл.

- В прошлом годе баба с мальчонком.

- А у меня мнук не застыл, что ли? - злобно выкрикнул в толпе какой-то старик.

- Этому ветру почта не ходит, - опять сказал наш ямщик.

Двери скрипнули еще и еще... Народу убывало.

- Постойте, - сказал я в отчаянии. - Возьмите деньги, что ли! Десять рублей, - кто согласится поехать со мною...

В это время мой взгляд упал на лицо Игнатовича, безмолвно сидевшего на скамье у стола с совершенно помертвевшим лицом, и мне стало вдруг как-то жутко. Голос мой сорвался...

Помню, что в эту минуту староста с внезапным участием взглянул мне в лицо и сделал движение...

- Двадцать, тридцать, все, что у нас есть! - сказал я, почти задыхаясь от волнения...

- Стойте, - крикнул староста своим грубо-решительным голосом, от которого толпа ямщиков сразу остановилась. - Никто не уходите! Слышите, люди деньги дают, а и без денег все одно надо бы. Верно, что грех!.. Надо бога вспомнить! Ну, чья очередь? Говорите, старики!..

Толпа отхлынула от порога к середине избы... Староста стоял рядом со мною, и я теперь не сводил с него глаз. Это был мужик средних лет, рослый, смуглый, с грубыми, но приятными чертами лица и глубокими черными глазами. В них виднелась решительность и как будто забота.

- Эх, господин, - сказал он мне сурово, когда среди ямщиков начался тот говор, которым открывается обыкновенно обсуждение мирского дела на сходе. Совесть у тебя есть, а ума мало... Без денег-то бы, пожалуй, лучше было... Я уж хотел объявить наряд... Теперь пойдет склёка.